Попытки правительства Чжу Ди усилить контроль над бюрократическим аппаратом и усовершенствовать его работу в целях стабилизации положения в стране

Если, как отмечалось выше, роль аристократии в политической жизни императорского Китая чаще всего не была значительна, то за бюрократией исследователи признают ведущее место в управлении страной. Значение бюрократической прослойки здесь было настолько велико, что имеется даже тенденция отождествлять (с определенными оговорками) ее с господствующим классом китайского средневекового общества [58, 22]. Такое отождествление подразумевает в широком плане переплетение бюрократической прослойки с сословием шэньши (см. прим. 1 к стр. 146), из рядов которого посредством государственных экзаменов формировались чиновники.

В данной связи следует отметить, что социальная стратификация китайского древнего и феодального общества остается в целом еще недостаточно изученной. Это объясняется нечеткостью социальных граней, столь характерных для имеющихся в распоряжении исследователя китайских исторических и правовых источников. Не имея возможности сколько-нибудь подробно затрагивать спорную проблему о характеристике господствующего класса Китая в настоящей работе, ограничимся лишь следующими замечаниями.

Бюрократия в феодальном Китае, и в частности в рассматриваемый период, составляла одну из существенных прослоек господствующего класса. Помимо того что чиновничество формировалось главным образом из представителей богатых семей или семейных корпораций, служилая должность давала обладателю повышение социального статуса и материальные доходы. Получалась своего рода обратная зависимость, сращивающая богатство и административную власть. Через широкий слой шэньши бюрократия была опосредованно связана с феодальным классом землевладельцев, державшим в своих руках органы местного самоуправления (землячества, сельские общины, кланы и т. д.), а также с городскими верхами. Тесный контакт между чиновной администрацией и шэньши-землевладельцами отмечается всеми исследователями. В связи с этим Ч. О. Хакер, изучавший период XIV-XVII вв., говорит, что на определенных уровнях бюрократия служила проводником интересов местной элиты, т. е. опять-таки шэньши-землевладельцев [213, 60].

Все отмеченное позволяет сказать, что бюрократия в известной степени отражала интересы основного ядра господствующего класса Китая.

Вместе с тем, являясь частью государственной машины, чиновные слои были призваны осуществить мероприятия, ограничивавшие и ущемлявшие непосредственные интересы феодальных собственников, -охранять неприкосновенность государственного сектора, казны, сдерживать чрезмерный рост крупной земельной собственности.

Нужно также учесть, что бюрократия в Китае строилась по строго иерархическому принципу и положение стоявших на высших ступенях чиновников сильно отличалось от занимавших нижние ступени. Хэ Бин-ди, например, считает возможным выделить по крайней мере три слоя чиновничества, отличавшиеся друг от друга как степенью власти, так и социальным весом и привилегиями [206, 24-25].

К концу XIV - началу XV в. бюрократический аппарат в Китае представлял собой довольно стройную учрежденческую пирамиду. Ч. О. Хакер, посвятивший специальные работы исследованию государственного аппарата в период Мин, выделяет четыре самостоятельные, хотя и взаимосвязанные, служебные иерархии администрации: рядовую, цензорско-судебную, образовательно-ученую и специально-служебную [210, 36]. Наиболее значительна была рядовая администрация. Вершину этой иерархии составляли шесть Ведомств (лю бу): чинов, налогов, обрядов, суда, общественных работ и военное. Каждое Ведомство состояло из нескольких Департаментов (сы), а кроме того, могло включать различные управления, отделы и прочие специальные подразделения. Ведомства были наделены значительной долей исполнительной власти и выполняли роль центральных правительственных органов. Им подчинялись 16 провинциальных правлений (бучжэнсы) по числу провинций страны. В начале XV в. это были: Бэйпин (затем Бэйцзин, а с 1421 г. Северная Чжили), Шаньдун (вместе с Ляодуном), Шаньси, Хэнань, Шэньси (вместе с Ганьсу), Сычуань, Хугуан, Чжэцзян, Цзянои, Фуцзянь, Гуандун, Гуанси, Юньнань, Чжили (с 1421 г. Южная Чжили), Гуйчжоу (с 1414 г.) и Цзяочжи (северная часть Вьетнама, с 1407 по 1427 г.). Ниже стояли, соответственно подчиняясь друг другу, 159 областных (фу), 240 окружных (чжоу) и 1144 уездных (сянь) правлений. Это также соответствовало административному делению. Начальники местных правлений исполняли ключевые функции управления на местах.

Цензорат имел свои центральные и провинциальные органы. Судебные власти помимо Ведомства суда возглавлялись Главной судебной палатой (Далисы). Существовали также сановники Службы проверки (гэйшичжун). Совмещение деятельности рядовой администрации с цензорско-судебным надзором, так же как и с местной военной властью, происходило на уровне провинций.

Образовательно-ученая иерархия была представлена различными академиями, школами и училищами, где воспитывалась смена чиновной бюрократии. Наконец, под специальными службами подразумевается дворцовая администрация и органы сыска и охраны императорской особы.

По подсчетам Ч. О. Хакера, в империи Мин в среднем существовало от 10 до 15 тыс. официальных чиновных постов [213, 14]. Однако число чиновников было значительно больше, ибо эта цифра учитывает лишь тех, кто занимал служилые должности. Помимо того были такие категории, как чиновники, ожидающие назначения, т. е. не имевшие определенного поста; потенциальные чиновники - люди, имевшие принципиальную возможность занимать должность; чиновники в отставке, которые продолжали пользоваться многими привилегиями служилого сословия и могли быть возвращены на службу. Наконец, официальное число чиновных должностей не охватывало занятых в административном аппарате низших служащих ("под-чиновников"). Последних было приблизительно 130 тыс. человек [213, 14].

Чиновная субординация, о которой уже упоминалось в первой главе, сопровождалась соответственно различным жалованьем и привилегиями. Определенные должности в государственном аппарате могли занимать лишь чиновники строго определенных рангов.

Желая удержаться у власти, Чжу Ди не мог не учитывать той значительной роли, которую традиционно играла бюрократия в жизни Китая. Общие основы политического курса нового правительства в отношении чиновничества были сформулированы в императорском манифесте от 24 января 1403 г. Прежде всего здесь постулировалась мысль о необходимости чиновного аппарата и невозможности для императора обходиться без него. Манифест гласил: "Вселенная обширна, один человек не в состоянии управлять ею. [Поэтому] необходимо брать на службу мудрых, отбирать способных, чтобы совместно с ними управлять [ею]... Из всех государей всех династий те, которые придерживались этого [принципа], правили [спокойно], те, которые не [придерживались], [страдали от] беспорядков" [23, цз. 16, 291].

Само по себе подобное признание ничего не изменяло. Бюрократический аппарат существовал в Китае издревле, и император, как отмечалось исследователями, не имел другой альтернативы, кроме использования в управлении страной чиновничества [58, 25]. Однако, будучи сделано новым правительством после известного ослабления функций государственного аппарата при Чжу Юань-чжане, после попыток административных реформ, внутренней войны и переворота, такое признание звучало как определенная гарантия стабильности бюрократии. Отдавая должное чиновничеству, император как бы делал своеобразный реверанс перед ним.

Подтверждение Чжу Ди необходимости использования чиновников не осталось случайным, преходящим моментом. Повторение подобных сентенций во многих последующих официальных документах начала XV в. позволяет усмотреть в этом незыблемый принцип, которого намеревалось придерживаться правительство Чжу Ди. В качестве примера можно назвать манифест от 7 февраля 1418 г., где снова утверждалось: "Государь не может единолично управлять всем, поэтому необходимо назначать чиновников на различные должности в управлении обществом" [23, цз. 196, 2053].

В соответствии с этим принципом в начале XV в. наблюдается увеличение рядов бюрократии. В какой-то мере это можно объяснять выдвижением Чжу Ди "новых" людей, т. е. своих соратников времен войны, с сохранением при этом основного костяка "старых" управленческих кадров. В источниках зафиксировано значительное увеличение штата чиновников уже к лету 1404 г.: "Император в несколько крат против прежнего увеличил число столичных и провинциальных чиновников, состоявших на жалованье Ведомства чинов" [26, цз. 8, 10а].

Этот рост был настолько велик, что возникала необходимость его несколько ограничить. 24 июля 1404 г. император дал следующее распоряжение Ведомству обрядов: "Лишние чиновники только сидят и проедают [поставляемое] народом продовольствие... Вчера я посмотрел [данные] о выплате Ведомством чинов содержания столичным и провинциальным чиновникам. Число их возросло в несколько раз. Поэтому [я] считаю, что не нужно непрерывно пополнять [их состав]. Ограничимся теми людьми, [что уже служат]" [23, цз. 32, 569].

Одновременно Ведомство чинов отдало распоряжение всем учреждениям отсеять "лишних чиновников" [23, цз. 32, 569]. Однако в источниках нет сведений о последующем заметном сокращении штата чиновников. Можно предположить, что оно не было сколько-нибудь существенным. Отмеченные распоряжения могли остановить дальнейший рост административного аппарата, но не больше.

В манифесте от 24 января 1403 г. об общих основах взаимоотношений императора и бюрократии нашел отражение и такой традиционный момент, как превознесение "мудрости" чиновников. Все успехи, достигнутые Чжу Юань-чжаном (кстати, период его царствования характеризуется в манифесте как время "спокойствия", когда "политика и просвещение были приведены в порядок"), объяснялись тем, что он назначал на служебные посты лишь "мудрых", т. е. тех, кто оказался способным "оберегать народ и вести управление" [23, цз. 16, 291].

Подобная мысль прослеживается и во многих других официальных документах начала XV в. Например, в указе Ведомству чинов от 22 сентября 1403 г. говорилось: "Строю планы лишь как найти мудрых [чиновников] для помощи справедливому управлению... Следует приказать всем столичным и провинциальным властям выдвигать [на службу] тех, кого [они] знают [как мудрых]" [23, цз. 23, 419].

Сам по себе критерий "мудрости" в оценке деятельности чиновников не представлял ничего исключительного. Его можно считать типичным, официально пропагандируемым еще в древнем и средневековом Китае. Но настойчивое обращение к нему в исследуемый период скрывало за собой вполне конкретные политические расчеты. Подчеркивая необходимость для чиновников "быть мудрыми", правительство Чжу Ди преследовало две основные цели.

Во-первых, критерий "мудрости" был использован для защиты позиций двора в таком насущном для первых лет правления Чжу Ди вопросе, как соотношение "новых" и "старых" чиновников в административном аппарате. Этот вопрос, вставший непосредственно после переворота 1402 г., не утратил своей остроты и в последующие годы. Какова была основная позиция правительства по этому вопросу и каким образом здесь использовался тезис о "мудрости" чиновников, раскрывается в императорском манифесте от 22 апреля 1403 г.: "Государи, [обдумывающие] планы управления, должны выискивать людей, которых [они] используют. Иногда [таковых] подбирают из [сановников, служивших во времена] исчезнувших империй, иногда выдвигают [из числа своих] врагов, лишь бы только они были мудры" [23, цз. 19, 337]. Хотя приводимые далее в тексте манифеста исторические примеры сходных ситуаций касались лишь давно прошедших времен, нет никакого сомнения, что основной пафос цитированной сентенции был направлен на идеологическое обоснование действий правительства в текущий момент.

Иными словами, в данном манифесте подтверждается принятая еще в ходе переворота линия на "привлечение старых людей" к административному управлению страной, а тезис о "мудрости" служит своеобразным оправданием этой линии. Однако ее проведение в жизнь было сопряжено с немалыми трудностями. В течение целого ряда лет после переворота "старые" чиновные кадры с недоверием относились к правительству Чжу Ди, а "новые" выдвиженцы стремились оттеснить их.

Отмеченное недоверие засвидетельствовано в манифесте от 22 апреля 1403 г.: "Недавно [мне] стало известно, что в душах высших сановников все еще осталась боязнь, подозрение и беспокойство за [свои] должности. Все это происходит потому, что они не прониклись велением Неба, не уяснили моих намерений" [23, цз. 19, 338]. Желая рассеять их сомнения, император объяснял свои намерения: "Как же можно уподоблять [вас] иноземным врагам?.. Те, кто ныне занимает наиболее важные служебные посты и [решает] серьезные, строго секретные [дела],- все они не [мои] люди прежних дней, [войны] "Цзиннань". Это хорошо известно всей Поднебесной, и [вы] это знаете. Какие же еще могут быть сомнения и подозрения?" [23, цз. 19,338].

Отмеченные заверения имели реальные основания лишь наполовину. Если Чжу Ди действительно не был намерен рассматривать "старых" чиновников как врагов, то утверждение о сохранении всех важнейших постов за "старыми" людьми не соответствовало истине. О последнем свидетельствует доклад начальника пекинского Походного судебного ведомства Ло Ця-ня, поданный в начале 1405 г. Докладчик писал: "На службе при дворе следует совместно использовать как новых, так и старых людей. Сейчас же доверенные люди [императора] - это, как правило, прежние сановники вассальных уделов, что является нарушением общего порядка продвижения [по службе]" [23, цз. 39, 649]. Тот факт, что Ло Цяня обвинили за это в "сумасбродных речах", и, сначала помиловав, вскоре казнили "за казнокрадство", лишь доказывает правоту его слов и боязнь двора привлекать внимание к поднятой им проблеме [23, цз. 39, 649-650].

Беспокойство и сомнения "старых" чиновных кадров усиливались сохранением радикальных настроений против них среди некотррых "новых" людей. Например, в рапорте императору в середине 1403 г. Ли Цзин-лун сообщал, что отдельные сановники (по именам их не называет) предлагают уволить со службы всех чиновников, причисленных при Чжу Юань-чжане к изменникам, а также всех, получивших посты при Чжу Юнь-вэне. Чиновников же, выдвинутых по протекции Ци Тая и Хуан Цзы-дэна, равно как и прочих ближайших к трону Чжу Юнь-вэня сановников, предлагалось разжаловать в простолюдины [23, цз. 20, 370].

Другая группа чиновников во главе с начальником Ведомства чинов в октябре того же года подала доклад с возражением против восстановления на службе тех, кто, получив назначение при Чжу Юнь-вэне, был затем при нем же уволен [23, цз. 23, 424]. Наконец, в августе 1406 г. еще одна группа чиновников возражала против назначения на важный пост Хуан Фу, так как он был "старым сановником" времен Чжу Юнь-вэня [23, цз. 56, 832].

Император по-прежнему, как это было еще во время переворота, не шел навстречу подобным радикальным настроениям. Об этом свидетельствует реакция двора на перечисленные предложения и доклады. В первом случае резолюция гласила: "Такое решение переходит через край!.. Хотя [некоторые чиновники] и были выдвинуты [на службу] коварными сановниками, но разве [они] служили именно им? Всех их не трогать" [23, цз. 20, 370]. Во втором - наиболее полно использовался тезис о "мудрости" как единственном критерии оценки чиновников: "Людские таланты в Поднебесной - все выпестованы моим покойным отцом... Всех способных и талантливых [людей] использовать на прежде занимаемых [ими] чиновных должностях. Главные [посты] предоставлять только лишь [в соответствии] с мудростью и талантом... Как же можно отстранять [от службы] тех, кто был выпестован моим покойным отцом по той лишь причине, что они использовались [в годы] Цзяньвэнь? Отныне более не проводить такого различия, а использовать людей [на службе], сообразно их талантам" [23, цз. 23, 424]. Наконец, в третьем случае император ответил, что он "при использовании людей не делит их на старых и новых" [23, цз. 56, 832].

Последняя из перечисленных формулировок неоднократно встречается в документах начала XV в. [23, цз. 20, 369]. Однако на деле деление чиновников на "старых" и "новых" сохранялось по крайней мере до середины 10-х годов. Даже спустя значительное время после окончания войны "Цзиннань" назначения отдельных лиц на важные государственные посты могло вполне официально мотивироваться тем, что это были люди, служившие Чжу Ди еще до 1402 г. [23, цз. 58, 850-851]. В 1415-1416 гг. отмечены даже случаи выдвижения на службу сыновей бывших сподвижников Чжу Ди по военному и довоенному времени [23, цз. 162, 1837, цз. 177, 1935-1936]. Тем самым прослойка "новых" чиновников обнаруживала тенденцию к самостоятельному существованию. Со своей стороны, категория "старых" людей также сохраняла особый статус. Еще летом 1412 г. о чиновниках, получивших служебные назначения при Чжу Юнь-вэне, говорилось как о некой особой категории [23, цз. 128, 1591].

Таким образом, если императорский двор по-прежнему стремился не допустить полного оттеснения "старых" людей от участия в административном управлении, то это отнюдь не мешало ему сохранять завоеванные "новыми" политическими деятелями позиции. Яркой иллюстрацией этому служит реакция на доклад Ло Цяня. При сложившемся положении, когда "новые" выдвиженцы занимали фактически преобладающие позиции, привлекаемые к управлению "старые" люди находились практически на вторых ролях.

Создание монолитной правящей верхушки, сплоченной вокруг императорского трона, несомненно отвечало интересам нового правительства. Этой цели - стиранию наиболее острых противоречий между "старыми" и "новыми" чиновниками - и служили в конечном счете заявления Чжу Ди о предпочтении критерия "мудрости" при подборе служилых кадров. Однако ликвидировать внутренние трения было нелегким делом. Синтез единой чиновно-бюрократической олигархии при Чжу Ди безусловно шел. Но шел отнюдь не быстро и не безболезненно. И вряд ли можно было бы ожидать иного, ибо внутренняя борьба и потрясения предшествующих лет не могли исчезнуть без всяких последствий. Правительство Чжу Ди на первых порах безусловно должно было доверять прежде всего своим выдвиженцам. В "новых" людях оно справедливо рассчитывало найти одну из опор для своего господства в стране. Наоборот, "старые" сановники вполне обоснованно должны были казаться наиболее питательной средой для возможной внутренней оппозиции.

В источниках можно найти прямые подтверждения тому, что императорский двор в начале XV в. именно этого и опасался. Манифест от 17 сентября 1403 г., обращенный к чиновникам, в частности, гласил: "Не объединяйтесь в сообщества ради личных выгод, не жадничайте и не будьте нахальными, не допускайте своеволия и распущенности, чтобы [в итоге] не связаться со злобными бандитами... [против] вышестоящего (императора.- Л. Б.). Не поворачивайтесь спиной к делу, основанному трудами моего покойного отца" [23, цз. 23, 418]. Пытаясь предотвратить возможную оппозицию, император стращал чиновников тем, что их недовольство правительством может в конечном итоге привести к народным восстаниям. Например, в связи с упомянутыми спорами по поводу назначения Хуан Фу двор писал: "При выдвижении [на службу нужно] быть искренним и нельзя питать подозрений... Если же кто-либо [из чиновников со своей стороны будет] питать подозрительность, то народ некогда попытается сбросить [свои] обязанности" [23, цз. 56, 832].

Отмеченная сложность во взаимоотношениях правительства Чжу Ди с различными группами чиновной бюрократии позволяет понять, почему курс на "привлечение старых людей", в конечном итоге отвечавший коренным интересам новой власти, проводился с некоторой осторожностью. В этих условиях заявления о "мудрости" как единственном критерии в оценке чиновников и о неделении их на "старых" и "новых" нельзя переоценивать. Подобные заявления служили лишь для теоретического оправдания отмеченного курса, но это не означало, что они со всей пунктуальностью претворялись в жизнь.

Приведенные выше примеры, свидетельствующие о попытках правительства предотвратить оппозицию в бюрократических слоях, показывают, что императорский двор предъявлял к чиновничеству определенные требования. И здесь мы сталкиваемся со вторым основным аспектом использования критерия "мудрости" чиновника правительством Чжу Ди. Мы имеем в виду систематические наставления о нормах поведения управленческих кадров, наставления, призывавшие их быть мудрыми и дальновидными в самом прямом смысле этого слова.

Подобные наставления составляют существенную часть почти каждого официального документа, обращенного в начале XV в. в адрес чиновничества. Для примера можно привести опять-таки манифест от 24 января 1403 г., где говорилось: "Вы, гражданские и военные сановники, вне зависимости от того, высокую или низкую должность [вы занимаете], проникнитесь моими душевными устремлениями. [Пусть] каждый [из вас] до конца идет своим путем. Не будьте зловредными, не поддавайтесь обману и приспособленчеству, правильно направляйте свои помыслы, будьте строги к своему поведению, докажите свою преданность в служении, сообща блюдите оставленные [Тай-цзу] на счастье народа законы. Вам следует приложить [к тому] все силы" [23, цз. 16, 291]. Во многих других документах также встречаются призывы, подобные следующему: "Каждому из вас (чиновников. - А. Б.) следует со всей душой сообща [выполнять] служебные обязанности, со всей искренностью сообща участвовать в делах" [23, цз. 19, 338].

В приведенных наставлениях заметно желание двора создать определенный идеал чиновника, который бы полностью отвечал интересам трона, с одной стороны, и управления, как такового, - с другой. Иногда подобные устремления являлись основой приказов и манифестов, обращенных к чиновникам. Наиболее ярко это прослеживается в манифесте, изданном в феврале 1415 г. Он гласил: "Для чиновника главное - это быть верным, старательным, бескорыстным и почтительным... Общественный [долг] - это отказ от своекорыстия, справедливость - значит беспристрастие, гуманность-отсутствие жестокости, снисходительность - избежание пагубных [действий]. Не смейте думать об обмане народа, и [ваши] сердца [проникнутся] настоящей святостью! Не смейте думать об обмане императорского двора, и небесный владыка (божество. - А. Б.) будет с благоговением взирать на это" [16, цз. 16, 1111].

В таких призывах отразилось издавна присущее китайской общественно-политической мысли представление, что с помощью "мудрых" чиновников можно обеспечить идеальный порядок в стране. Иначе говоря, за всеми цитированными сентенциями скрывалось вполне искреннее стремление правительства Чжу Ди образцово наладить работу государственного аппарата, т. е. прежде всего бюрократической машины. Забота о нормальном функционировании этой машины прослеживается в течение всего царствования Чжу Ди. Здесь нельзя усматривать ни намерения следовать традициям, ни филантропических побуждений. Такая забота диктовалась насущными интересами нового правительства. Кратко формулируя свои основные задачи, Чжу Ди писал: "Днем и ночью я с почтением думаю лишь [о том, как] умиротворить и успокоить [страну], чтобы [с честью] вынести бремя [власти], доверенное мне по наследству" [23, цз. 16, 291]. Иными словами, в столь нестабильной обстановке ключ к удержанию достигнутой власти император видел в создании спокойного внутреннего положения. А нормальное функционирование управленческого аппарата было для этого важным условием.

В одном из императорских манифестов выражалось вполне резонное заявление: "Государь платит чиновникам жалованье, чтобы управление стало совершенным" [23, цз. 29, 521]. Однако обеспечить совершенную работу бюрократической машины было весьма трудным делом. Попытки создать идеальных, "мудрых" чиновников разбивались при столкновении с действительностью. В конце своего царствования Чжу Ди был вынужден прийти к печальному заключению, что "все чиновники совершают злоупотребления перед законом" [23, цз. 236, 2264]. Это признание было не так уж далеко от истины. Источники пестрят сообщениями о нарушениях, допускавшихся должностными лицами: недобросовестном исполнении своих обязанностей, произволе и нарушении предписаний свыше, злоупотреблении судебной властью, алчности, лихоимстве, разврате и т. д. [23, цз. 23, 428, цз. 76, 1036-1037, цз. 122, 1539, цз. 124, 1555, 1562, цз. 233, 2247, цз. 267, 2423]. Наиболее распространенными пороками чиновничества было казнокрадство, взяточничество и эксплуатация населения подведомственных районов. Некоторым чиновникам, занимавшим даже не очень высокое положение, удавалось сколачивать неправедными путями миллионное состояние [23, цз. 166, 1859].

Нужно иметь в виду, что императорскому двору становилось известно лишь о немногих творимых чиновниками злоупотреблениях. По свидетельству цензора Дэн Чжи, чиновные власти покрывали друг друга в своих беззакониях [23, цз. 219, 2176-2177]. Поэтому даже если собрать все зафиксированные на страницах официальных документов случаи правонарушений со стороны должностных лиц, то и это не могло бы воссоздать во всем объеме картину произвола, чинимого бюрократической властью.

Естественно, что при тех расчетах, которые возлагал императорский двор на работу бюрократического аппарата, подобные явления не могли не вызывать недовольства высшей власти. Неудовлетворенность действиями отдельных должностных лиц, целых учреждений и, наконец, чиновничества в целом хорошо прослеживается на примере многих официальных документов, издававшихся от имени императора в первой четверти XV в.

Прежде всего, недовольство двора вызывала та безудержность, с которой чиновные власти эксплуатировали подведомственное им население. Одно из распоряжений императора в июне 1403 г., в частности, гласило: "Прежняя политика [периода] Цзяньвэнь приносила страдания и зло военному и гражданскому люду. Вступив на престол, я сразу же вознамерился дать ему (народу) отдохновение. Но ведающие тем власти не прониклись моими устремлениями и все еще наносят вред [народу] своими бесчинствами" [23, цз. 21, 379]. Далее разъяснялось, что это выражалось в нарушении правил набора людей в солдаты, ограблении населения, самочинном привлечении народа к различным общественным работам и т. д. В феврале следующего года Чжу Ди, обращаясь к чиновникам, писал, что те из них, кто не желает народу добра, идут против его воли [23, цз. 27, 491]. Наконец, в распоряжении по поводу голода и бедствий, обрушившихся на провинцию Хэнань в 1407 г., говорит лось: "Это вина негодяев, назначенных мною (Чжу Ди) на [чиновную] службу" [23, цз. 67, 939]. Подобные примеры можно было бы продолжить.

Беспокойство верховной власти вызывало безразличие местной бюрократии к положению подведомственного ей населения, ее инертность. Это ярко отразилось в короткой, но весьма емкой сентенции из манифеста от 7 февраля 1418 г.: "Ныне вы (чиновники), сидя сложа руки, смотрите на бедность народа, спокойно оставляете [это] без внимания, утаиваете и большое и малое, ни о чем не докладываете двору. [Вероятно], вы не страшитесь [возмездия] духов Неба и Земли!" [23, цз. 196, 2053]. В приведенной цитате обнаруживается еще один мотив, вызывавший резкое осуждение императорского двора, а именно систематическое сокрытие от высших инстанций действительного состояния дел на местах. Подобные мотивы прослеживаются и в других документах. В официальных бумагах констатировалось: "Докладчики сообщают, что в последнее время [погодные сезоны] своевременны, [царит] покой, годы урожайные, народ спокоен и [имеет] все в изобилии. При проверках же обнаруживается, что поля пустеют и порастают бурьяном, народ голодает и [страдает] от холода. Дошло до того, что [двору] не докладывают даже о засухах, наводнениях и саранче!" [23, 139, 1675]. Сетуя на трудности, связанные с попытками обеспечить получение правдивой информации с мест, император писал: "Когда чиновники из провинции прибывают ко двору, я приказываю им докладывать о выгодах и бедствиях народа. Все, как правило, говорят, что поля засеяны, урожай богатый и [люди] в деревнях радостно трудятся. Недавно же стало известно, что голодающие в Шанъси едят кору деревьев, травы и коренья. И никто не доложил об этом!" [23, цз. 136, 1653].

Наконец, в претензиях двора к чиновникам сквозит недовольство их прямым неповиновением. Император признавал: "Некоторые [чиновники], подчиняясь [приказам на словах], нарушают и не соблюдают государственные законы [на деле]" [23, цз. 87, 1151]. В этом плане, по мнению Чжу Ди, оставляла желать лучшего даже работа высших административных органов. В начале 1404 г. он говорил: "В последнее время из шести ведомств [исходит] слишком много [решений], вредных для [дела] политики. Это все следствие неисполнения подчиненными [ведомствам] чиновниками [своих] обязанностей" [23, цз. 26,487].

Отмеченные настойчивые требования двора к бюрократическому аппарату проявлять всяческую заботу о народе и его нуждах диктовались отнюдь не высокоморальными соображениями или же простым стремлением Чжу Ди приблизиться к идеалу "хорошего государя", пропагандируемому конфуцианским учением. Причина такой заботливости была гораздо реальнее. Она вызывалась боязнью, что самоуправство чиновников может вызвать новое крупное восстание народных масс (как и в середине XIV в.). Эти опасения усугублялись теми тяжелыми последств